Кто и как помогает бездомным
Мы поговорили с волонтерами и соцработниками, чтобы понять, какие мотивы приводят людей в эту сферу, с чем они сталкиваются и почему так важно помогать бездомным.
Своей историей с нами поделилась Татьяна, социальный работник организации «Ночлежка». Она раскрыла нам самую неочевидную часть этого непростого дела и поделилась историей жизни бездомного, своего подопечного, которая растрогала нас по-настоящему:
«В 2021 году я поступила в Свято-Филаретовский институт на отделение социальной работы. Перебирала вакансии, увидела от “Ночлежки”. Бездомным людям мало кто хочет помогать, поэтому я решила пойти сюда. До этого я 13 лет работала в таможенных органах и тоже общалась с разными людьми: таможенными декларантами, руководителями предприятий, водителями фур, следователями из прокуратуры.
Самая неочевидная часть нашей деятельности в том, что у нас очень много бумажной работы: мы фиксируем трек каждого клиента, который приходит к нам на прием (это 30–40 человек каждый день), ведем личные дела жильцов приюта (их 20). Работа не заканчивается с концом приемного дня: после мы пишем ответы на запросы различных органов, заполняем таблицы, ходим вместе с клиентами по инстанциям, например, по больницам — иногда чтобы настоять на госпитализации, потому что даже если скорая забрала бездомного человека, то не факт, что его госпитализируют и окажут должную помощь. А иногда человек может быть совсем не в том состоянии, чтобы отстоять свои права. А еще ему может банально не хватать уверенности в себе или веры, что на этот раз все будет иначе и ему помогут.
У нас есть правила как в проектах, так и в приюте. Мы озвучиваем их, они простые и понятные: например, к нам нельзя прийти нетрезвым; живя в приюте тоже нельзя употреблять алкоголь. У нас не хостел, а проект ресоциализации. Если человек, живя в приюте, употребляет алкоголь, то никакой ресоциализации не происходит. Человек может скрывать свою зависимость или даже не понимать, что у него с этим проблемы. Если он сорвется и выпьет, то мы его выселим, но после разговора с соцработником, если это было один раз, мы его можем заселить обратно, но уже с условием работы с зависимостью, с подключением психолога, специалиста по химической зависимости, посещением 12-шаговых групп и обязательной реабилитации.
Также у нас есть правила внутреннего распорядка: жильцы приюта должны убирать за собой, по очереди дежурить в общих пространствах, вставать в определенное время, после отбоя не мешать другим отдыхать. Это также важно для дальнейшей ресоциализации. Я не считаю, что выселение за нарушение — это “жесткость”. Человек с этими правилами ознакомлен, если он осознанно их нарушил, то мы, условно говоря, расторгаем контракт. При этом человек может продолжать пользоваться другими нашими проектами помощи: также приходить к соцработнику, продолжать работу по решению вопроса с документами.
Что касается чьей-то истории, которую я несу в себе до сих пор — это сложный вопрос. Какой-то кейс появляется, и ты думаешь: “я запомню это на всю жизнь”. Потом появляется следующий, который вонзается в память еще сильнее.
Я расскажу о Семене — 38-летнем уличном клиенте с большим стажем бездомности, которого мы в июне заселили в приют. Его привел к нам случайный прохожий. У Семена сильно распухла щека, он думал, что это флюс. Мы тоже так сначала думали, но это была онкология, крупноклеточная лимфома. Случайный прохожий потом очень помог с сопровождением Семена в процессе восстановления документов и был первое время мостиком между мной и им, так как он не сразу стал доверять мне. Еще ему было некомфортно в нашем приюте. Он считал, что этот приют не для таких, как он (с большим стажем бездомности), что здесь все чисто и комфортно и он таких условий недостоин: несколько раз уходил, потом возвращался.
За два месяца мы смогли восстановить все документы, до госпитализации остался финальный визит к врачу. Но Семену резко стало плохо, и мы вызвали скорую, которая, кстати, забирать его не хотела, так как у него паллиативный статус, и я долго спорила с врачом. Но в итоге Семена забрали. Мы ждали дежурного врача, и я в сотый раз просматривала документы, опасаясь, не забыла ли я чего-то, чтобы нам не отказали в помощи. Семен маялся на кушетке: то впадал в беспамятство, то спохватывался и искал сигареты. Очень расстроился, что их нигде не было. Потом сказал, что если он не покурит сейчас, то госпитализироваться не будет, пойдет искать сигареты. Его слова были такими: “Вы же понимаете, что я отсюда уже не выйду?”.
Впервые в жизни я пожалела, что не курю и у меня с собой нет сигарет. Я подошла к дежурному врачу и попросила, чтобы тот позволил Семену покурить. Доктор сказал, что это запрещено, но в положение вошла медсестра приемного отделения. Мы встали так, чтобы закрыть камеру, а врач дал сигарету из своей пачки. Это была последняя сигарета Семена, и это я запомню на всю жизнь. 6 августа его не стало.
Трудных моментов много, и порой мы сталкиваемся с выгоранием. Но у нас есть супервизии: индивидуальные по запросам и групповые для сотрудников прямой помощи. Я раньше к ним относилась скептически и всегда считала, что сама себе помогу, но в итоге оценила важность. Обстановка дома тоже помогает: моя семья — это мой тыл, я так часто обсуждаю с родными рабочие дела, что они как будто и сами уже стали частью нашей команды.
За время работы я поняла важную вещь: люди не должны соответствовать моим ожиданиям. Но вот что раньше меня расстраивало: мы устанавливаем личность, такие кейсы длятся от года, куча документов, запросов, а потом подопечный пропадает. Может уйти в срыв и потерять все документы. Копии есть, но нужны оригиналы, и мы снова начинаем все это собирать. Но, кстати, если бы человек мог хранить у нас оригиналы документов (а мы их не берем), то, возможно, таких случаев было бы меньше.
О светлых моментах: мне очень нравится, когда в Новый год меня поздравляют мои клиенты и присылают фотографии, как у них все хорошо. 15 штук каждый год я точно получаю.
